Патриарший экзарх Юго-Восточной Азии: Уважение к чужой вере не означает размывания своей 1

С момента образования Патриаршего экзархата Юго-Восточной Азии прошло почти восемь лет. Сегодня он представляет собой разветвленную церковную структуру. О деятельности экзархата корреспонденту ТАСС рассказал Патриарший экзарх Юго-Восточной Азии митрополит Сингапурский и Юго-Восточно-Азиатский Сергий.

— Ваше Высокопреосвященство, экзархат был создан в 2018 году и за это время из небольшой миссии превратился в одну из самых динамично развивающихся структур Русской Православной Церкви. Какой из этапов его становления был для Вас самым сложным, а какой — самым вдохновляющим? Какие главные выводы Вы как управленец и духовник вынесли за эти годы?

— Если честно, я не делю эти годы на «сложные» и «вдохновляющие» — потому что одно, как правило, неотделимо от другого. Там, где было особенно трудно, там же и открывалось что-то важное.

Первые годы были сложными именно в управленческом смысле. Экзархат пусть и не создавался с нуля — где-то приходы существовали уже долгие годы, где-то только появлялись, — но единого целого не было. Разные истории, разный уклад, разная степень укорененности. Людей не хватало: священников, миссионеров. А регион огромный — от Кореи до Индонезии. Когда понимаешь всю меру этой ответственности, исчезают лишние амбиции. Остается только молитва и упование на милость Божию.

— Как строится диалог с буддийским и мусульманским большинством в регионе, чтобы Церковь воспринималась не как чужеродный элемент, а как органичный партнер?

— Церковь воспринимается как чужеродный элемент тогда, когда ведет себя как чужеродный элемент. Когда приходит с претензией, с манифестом собственного превосходства, с желанием немедленно что-то изменить в укладе, который складывался столетиями. В Юго-Восточной Азии такой подход был бы катастрофой.

Мы здесь, потому что православные люди живут в этих странах и нуждаются в пастырском попечении. Мы здесь, потому что уважаем эту землю и ее народ. Не больше и не меньше. Когда это понимают — отношение меняется.

Практически же точкой соприкосновения с представителями других религий чаще всего оказывается не богословие, богословские дискуссии требуют особой почвы и правильного времени. Точкой соприкосновения становится человек в его нужде. Помощь больным, поддержка семей в трудных обстоятельствах, забота о тех, кого общество предпочитает не замечать, — язык милосердия не нуждается в переводе. Именно через совместное служение ближнему, плечом к плечу, и возникает то доверие, которое невозможно выстроить никакими декларациями о партнерстве.

При этом я хочу сказать прямо: уважение к чужой вере не означает размывания своей. Мы не подстраиваем православное вероучение под окружающий контекст, не ищем богословских компромиссов. Православие остается Православием — с живой библейской традицией богообщения, выраженной в таинствах и богатейшем святоотеческом наследии Церкви. Эта внутренняя определенность, как ни парадоксально, и вызывает уважение. Люди чувствуют: перед ними не зыбкий песок, а настоящая твердая основа.

— Каково качественное различие в восприятии Православия в разных странах экзархата — от буддистского Таиланда до христианских Филиппин?

— Регион экзархата — это не однородное пространство. Это мозаика очень разных культурных миров, каждый из которых требует своего языка присутствия.

В Таиланде, в буддийской среде, Православие воспринимается прежде всего через образ и атмосферу. Люди заходят в храм — и останавливаются. Иконопись, золото, аромат ладана, тишина молитвы — все это говорит на языке, который здесь понимают интуитивно. Буддийская культура глубоко чувствительна к сакральному пространству, к внутренней собранности, к молчанию. В каком-то смысле православное богослужение попадает в эту чувствительность. Разговор о вере здесь начинается не с догматики, а с красоты и тишины православного храма.

На Филиппинах совершенно другая ситуация. Христианство там — это воздух, которым дышат. Но это христианство в значительной мере сформировано многовековым католическим влиянием, с его особой эмоциональностью, барочной религиозностью, очень телесным, очень народным благочестием. И когда филиппинец встречает Православие, он сразу узнает знакомое: крест, Богородица, почитание святых, таинства. Но одновременно чувствует нечто иное — большую строгость, большую древность, другую глубину молчания. Для многих это становится открытием: оказывается, христианство может быть таким. Здесь диалог начинается с вопроса: а чем вы отличаетесь? И это честный, живой вопрос.

Качественное различие, если формулировать точно, вот в чем: в нехристианской среде Церковь свидетельствует прежде всего самим фактом своего присутствия — красотой, тишиной, делами. В христианской среде она свидетельствует полнотой Предания — тем, что сохранила неповрежденным то, что другие где-то растеряли. Это разные задачи, требующие разного языка. Но в основе и там, и там одно: не навязать себя, а открыть дверь.

— В последнее время крещения целыми семьями проходят даже в Таиланде. С чем связан этот рост интереса? С наблюдением «особого времени для роста религиозности», о котором говорила пресс-служба экзархата в 2022 году, или с какими-то новыми факторами?

— Да, такие крещения происходят, и это не случайность. Но я бы не стал объяснять это каким-то одним фактором — ни 2022 годом, ни каким-то другим конкретным событием. Это более глубокий и более широкий процесс.

Если смотреть на него в социологической плоскости — мы живем в эпоху, когда глобальный проект потребительского общества окончательно заходит в тупик, неминуемо упираясь в интересы других общностей. При этом потребление никогда не могло удовлетворить самой важной потребности человека. Общество потребления не дает ответы на главные вопросы, а ведь только эти ответы могут наполнить смыслом и радостью жизнь человека. От этого и пошла пандемия порока, злобы, безразличия.

Регион Юго-Восточной Азии в последние годы тоже пережил многое: эпидемии, политические кризисы, смены режимов, гражданские волнения в ряде стран — все это не прошло мимо людей, которые живут в наших приходах и рядом с ними. Люди в разных странах региона оказались перед лицом очень конкретной хрупкости — той самой, о которой в спокойное время предпочитают не думать. И в этой хрупкости начался поиск для своей жизни и жизни близких незыблемого основания.

2022 год действительно стал особым временем, и не только для русскоязычной диаспоры. Но потому, что потрясения обнажают то, что в спокойное время скрыто. Человек в момент исторического или личного кризиса острее чувствует хрупкость всего видимого и острее ищет опору в невидимом. Это мы наблюдали и в наших общинах: люди, которые годами присматривались, вдруг принимали решение. Не из страха, а из ясности. Как будто что-то внутри встало на место.

Но есть и другой фактор, который я считаю не менее важным. Это просто накопленное доверие. Годы присутствия, годы служения, годы простых человеческих отношений между священниками и местными жителями. Когда семья приходит к крещению — за этим, как правило, стоит не один разговор и не один год. Стоит чья-то жизнь рядом, прожитая по-христиански. Вот это и есть, наверное, самое честное объяснение.

— Существуют ли программы подготовки кадров из местного населения в долгосрочной перспективе?

— Да, и такая работа ведется. Считаю ее одним из ключевых стратегических направлений экзархата. Потому что Церковь, которая держится исключительно на привозных священниках, — это Церковь в гостях. А мы строим Церковь, которая живет на этой земле.

Самое важное, что уже есть, — это люди. За эти годы в разных странах региона выросло поколение местных православных христиан, которые не просто посещают богослужения, но несут реальную ответственность за жизнь общины. И среди них уже есть те, кто прошел обучение в духовных школах в России и вернулся домой: на Филиппины, в Индонезию, в Таиланд, в другие страны региона. Вернулись и совершают служение в родных местах, и вместе с тем, жизнью своей, несут свет Православия своему народу.

Это очень важный момент, который я хотел бы подчеркнуть отдельно. Эти люди приезжали в Россию не за дипломом и даже не за набором богословских знаний. Они погружались в православную жизнь целиком — жили в семинарском братстве, участвовали в богослужениях, несли послушания, посещали православные святыни. Это совершенно иной опыт, чем заочное образование или интернет-курсы. Человек возвращается домой не просто образованным — он возвращается воцерковленным в самом глубоком смысле этого слова. И это воцерковление он несет дальше — в свою общину, семью, народ.

— Большой резонанс вызвало сообщение о регистрации устава прихода в Мьянме и планах строительства Российского культурного центра и кафедрального собора в Сингапуре. Появились ли новые важные проекты в области культуры и образования в 2026 году, которыми вы могли бы поделиться с нашей аудиторией?

— Регистрация прихода в Мьянме и проекты в Сингапуре — это звенья одной цепи. За каждым таким шагом стоит одна логика: Церковь не может полноценно присутствовать в стране, не имея там законного признанного лица. Юридическая регистрация — это не бюрократия ради бюрократии. Это условие, без которого невозможно ни строить, ни учить, ни законно осуществлять деятельность прихода. Поэтому институциональное укрепление и культурное присутствие для нас неразделимы — одно прямо следует из другого.

Если говорить о направлениях, которые определяют нашу работу сегодня, то их несколько. Первое — расширение образовательного присутствия. Люди, особенно молодые, приходят с вопросами, которые требуют серьезного разговора: о смысле, о вере, о том, как жить по-христиански в азиатском мегаполисе. Мы развиваем катехизические и просветительские программы, ориентированные не только на русскоязычную общину, но и на местных жителей, проявляющих интерес к Православию.

Второе направление — культурное. И здесь все очень органично: русская культура в своей глубине неотделима от Православия. [Александр] Пушкин и [Федор] Достоевский, [Андрей] Рублев и [Сергей] Рахманинов — это не просто имена, это плоды православной цивилизации. Поэтому взаимодействие с Российским культурным центром в Сингапуре для нас — не внешнее партнерство, а естественное продолжение церковного присутствия. Человек, который пришел на выставку или концерт духовной музыки, уже соприкоснулся с тем миром, из которого вырастает православная вера.

И третье, храм — это не просто место для молитвы, это проповедь в камне. Это видимый знак того, что Церковь здесь не в гостях. Строительство кафедрального собора в Сингапуре — долгосрочный проект, который потребует времени и усилий. Но он стратегически важен: это якорь, вокруг которого будет формироваться церковная жизнь всего региона на десятилетия вперед.

— На какие юго-восточные языки переводится Писание и духовная литература, используется ли ИИ для самых сложных из них?

— Переводческая работа — один из самых трудоемких и при этом один из самых важных аспектов нашего служения. Это не административная задача — это богословская. Потому что перевод богослужебного текста или Священного Писания — это не просто передача слов с одного языка на другой. Это попытка донести смыслы, которые складывались в Церкви веками, до человека, выросшего в совершенно иной культурной и языковой традиции. Цена ошибки здесь очень высока.

Достаточно вспомнить, что святые Кирилл и Мефодий, создавая славянскую письменность ради перевода богослужебных текстов, положили начало процессу, который потом продолжался столетиями — через множество редакций, уточнений, богословских споров о каждом слове. То, что мы называем церковнославянским языком, — это не результат одного переводческого усилия, а плод многовекового соборного труда. Это важно понимать, когда мы говорим о переводах на языки Юго-Восточной Азии: мы находимся в начале этого пути. И смирение перед этим фактом — не слабость, а честность.

Регион в языковом отношении — один из самых сложных в мире. Только в Индонезии насчитываются сотни языков и диалектов. На Филиппинах картина не менее богатая: помимо официального тагальского, на островах живут десятки языковых групп — себуано, илоканский, хилигайнон и многие другие, каждый со своей литературной традицией и своим звучанием. В Камбодже работа ведется с кхмерским языком — и здесь есть реальное продвижение. Это те языки, где у нас уже есть люди, способные работать с текстом не только лингвистически, но и богословски, а это принципиальное условие.

Что касается искусственного интеллекта — мы смотрим на эти инструменты внимательно, но с осторожностью, некоторые из них действительно помогают. Особенно на этапе первичной обработки текста, поиска лексических соответствий, работы с языками, для которых почти нет готовых православных переводческих прецедентов. Современные языковые модели способны дать черновик, который затем становится отправной точкой для работы живого переводчика.

Но здесь я хочу сказать прямо: ИИ — это инструмент, а не переводчик. Богослужебный текст — это не технический документ. Это молитва. И точность здесь означает не только лингвистическую корректность, но и богословскую верность, и молитвенный строй, и звучание — то, как слово ложится на слух человека, стоящего перед Богом. Этого машина не чувствует. Поэтому любой перевод, прежде чем он войдет в богослужебную практику, проходит серьезную проверку — у богословской комиссии, с участием носителей языка, у тех, кто знает, каково молиться на этом языке, а не просто говорить на нем.

Наш ориентир здесь — опыт святителя Николая Японского, который тратил десятилетия на переводы, добиваясь не просто точности, а того, чтобы японский православный христианин молился так, как будто эти слова были написаны для него. Вот к чему мы стремимся, зная, что путь этот долгий и плоды его увидят, возможно, не мы, а те, кто придет после нас.

— Строчка из Евангелия от Иоанна «В начале было Слово» переведена на разные языки по-разному, с учетом особенностей языкового менталитета: например, в китайской версии «Слово» — «Путь». А как эта строчка звучит на языках Юго-Восточной Азии?

— Вопрос очень точный — и очень глубокий. Хотя я позволю себе одно уточнение, которое, мне кажется, как раз и раскрывает суть проблемы перевода. Китайский иероглиф Дао, которым передается греческое «Логос» в китайских переводах Евангелия, — это не просто «Путь». Это понятие, которое в китайской философской традиции одновременно означает и путь, и смысл, и первоначало, и порядок мироздания. Переводчики выбрали его потому, что оно емче любого отдельного слова — и в этой емкости, в этой многозначности оно отчасти приближается к тому, что греческое «Логос» означало для образованного читателя первых веков.

Но именно здесь и скрыта главная трудность переводческого дела: когда мы находим в чужом языке понятие, близкое по глубине, мы одновременно вносим в него весь шлейф смыслов, которые этому языку присущи, — а они могут уводить в сторону от христианского богословия. «Дао», например, несет в себе коннотации даосизма, безличного первоначала, растворенного в природе. «Логос» в христианском понимании — это Личность, это Сын Божий, это Тот, Кто «стал плотью и обитал среди нас». Разница принципиальная.

В языках Юго-Восточной Азии мы сталкиваемся с той же проблемой, только многократно умноженной. В тайском, в бирманском, в языках Индонезийского архипелага есть свои философские и религиозные категории — буддийские, индуистские, анимистические. Каждая из них несет свои смыслы. Найти слово, которое передаст «Логос» точно — не упрощая и не искажая, — это богословская задача, требующая не просто знания языка, но понимания того, как данная культура мыслит о первоначалах бытия, о Боге, о слове и смысле.

И все же, при всей сложности этого труда, не стоит унывать и опускать руки — и вот почему. Перевод Священного Писания и богослужебных текстов — это не изобретение нашего времени и не наша личная задача. Это часть живого Предания Церкви, которое не прерывалось с апостольских времен. Уже в день Пятидесятницы, когда Дух Святой сошел на апостолов, первая проповедь о Христе была услышана и понята людьми, говорившими на самых разных языках: парфяне и мидяне, критяне и аравитяне — каждый слышал на своем. Это не было делом искусных переводчиков. Это было действие Самого Бога.

С тех пор Церковь трудится, следуя этому первообразу: Кирилл и Мефодий, святитель Иннокентий, святитель Николай Японский — каждый в свое время и на своем месте делал то же самое дело. И мы делаем это сейчас в Юго-Восточной Азии, со всем возможным тщанием и богословской ответственностью. Но при этом помним: как бы добросовестен ни был наш труд, последнее слово здесь — не за нами. В этом процессе действует Сам Господь!

— Как адаптируется православное богослужение и язык проповеди к мультикультурной среде?

— Расскажу вам об одном моменте, который, мне кажется, лучше любых теоретических рассуждений объясняет, о чем идет речь. В некоторых наших приходах — там, где в одной общине собираются люди разных национальностей, — богослужение совершается одновременно на нескольких языках. Возгласы священника звучат по-русски или по-гречески, чтения — на местном языке, часть песнопений — на еще одном. И люди молятся. Вместе. Каждый слышит что-то свое — и при этом все стоят перед одним Богом, в одной Литургии. Это не эксперимент и не компромисс. Это живая икона Пятидесятницы.

Именно это, мне кажется, и есть настоящий ответ на вопрос об адаптации. Не методика, не концепция, а конкретный человек, стоящий на службе и понимающий, что происходит. Когда это есть, все остальное выстраивается.

Апостол Павел писал: «для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых». Это не беспринципность и не растворение в среде. Это миссионерская мудрость человека, который умел говорить с иудеем по-иудейски, с греком — по-гречески и при этом ни разу не изменил Христу. Вот принцип, которым мы руководствуемся.

На практике это означает: проповедь строится иначе для разных аудиторий. Не потому что истина меняется — она не меняется. Но образы, через которые она открывается, — разные. Путь к сердцу человека, выросшего в одной традиции, не совпадает с путем к сердцу человека из другой. Священник, служащий в мультикультурном приходе, учится чувствовать эту разницу и говорить так, чтобы каждый услышал не чужое, а свое.

Честно скажу: это требует огромного труда и не всегда получается. Бывают проповеди, которые доходят до одних и проходят мимо других. Бывают богослужебные решения, которые объединяют, — и такие, которые невольно создают дистанцию. Мы учимся. И в этом учении, мне кажется, и есть особая радость нашего служения — Церковь здесь живет, дышит, растет.

— Расскажите о Вашем видении будущего Православия в Юго-Восточной Азии. Какой Вы хотите видеть Церковь в этом регионе через 10 лет?

— Когда меня спрашивают о будущем Православия в Юго-Восточной Азии через 10 лет, я всякий раз вспоминаю евангельскую притчу о сеятеле. Сеятель вышел сеять — и сеял. Он не знал наверняка, где взойдет, где нет. Он просто делал свое дело, доверяя земле и Богу. Вот, пожалуй, точный образ нашего нынешнего положения.

Если говорить о том, что хотелось бы увидеть через 10 лет, — это прежде всего Церковь укорененную. Не Церковь, которая присутствует в регионе благодаря диаспоре и командированным священникам, а Церковь, в которой молятся местные люди, служат местные пастыри, звучат местные языки. Церковь, которая стала для этих народов не заморской гостьей, а своей, родной, выросшей на их же почве. Вот это было бы настоящим результатом.

Хочется видеть приходы, которые живут полноценной евхаристической жизнью — не один раз в месяц, когда приезжает священник, а каждое воскресенье, как и должно быть. Хочется видеть молодых людей из разных стран региона, которые приняли православную веру не по происхождению, а по свободному и осознанному выбору, и несут ее дальше.

Но я скажу честно: я не знаю, каким именно будет Православие в Юго-Восточной Азии через 10 лет. И это не слабость — это правильная позиция. Церковь не строится по бизнес-плану. Она растет по законам, которые выше наших расчетов. Наше дело — сеять добросовестно, служить верно, молиться горячо. А взойдет — значит, Господь управил. Я в это верю. За эти годы я видел столько неожиданных плодов там, где меньше всего ждал, что давно перестал слишком доверять прогнозам. Все в руках Божиих, тем более в таком благородном деле, как миссия Церкви.

Беседовал Михаил Климовский